«Хорошо было жить на даче…»

11p

Лето в полном разгаре, а многие горожане уже перебрались на лоно природы. Для многих дача заменит дом в полном смысле этого слова на целый летний сезон. А как же обстояло дело с дачами и усадьбами в Талдомской округе сто и более лет назад?

Как писал фельетонист «Голоса Москвы» в начале ХХ века, «чуть только солнце сделается поласковее и начнет щедрее пригревать озябшую землю, на сцену появляется самый нелепый из всех нелепых вопросов – дачный вопрос». В начале ХХ века под понятием «дача» подразумевалась жизнь за пределами города, поэтому собственно дачей мог быть как бывший барский дом, так и простая крестьянская изба, которые сдавались на лето. Разумеется, в каждую из категорий дачники вселялись в зависимости от своих финансовых возможностей.

До революции Талдом входил в состав Тверской губернии и отстоял от Москвы на довольно приличном расстоянии, причем прямая связь с ней появилась лишь в 1901 году, когда была проложена Савеловская железная дорога. Хотя бы поэтому вокруг Талдома не было такого количества дач, какое мы можем наблюдать сегодня. Да и были это скорее не дачи, а настоящие старопомещичьи усадьбы, куда на лето перебирались сами хозяева, к которым приезжало множество гостей. Именно тогда «дворянские гнезда» полностью оживали.

Еще в первой половине XIX века в сельцо Лозынино, в нескольких верстах от Талдома, приезжал на лето поэт Яков Полонский вместе со своими родителями. Полонский дольно ярко описывает Лозынино: «Усадьба наша состояла из начатой постройки бревенчатого дома, или сруба с прорезанными окнами, почти что доведенного под кровлю. На дворе был старый небольшой флигелек, где, судя по всему, жил человек, привыкший к некоторой роскоши, но кто именно: мой ли дед или кто-нибудь из бар-помещиков времен Екатерины?».

С переездом в усадьбу потекла тихая и размеренная деревенская жизнь: дома каждый день читали вслух, а в хорошую погоду гуляли всей семьей по усадьбе и окрестностям, ходили в лес за грибами и ягодами. Днем отец семейства занимался хозяйственными делами, а когда наступала жатва, уходил в поле и пересчитывал снопы. А маленький Яша бегал по полю, растопырив руки и воображая, будто вот-вот взлетит на воздух. «Не были ли это самые поэтические минуты во дни моего деревенского пребывания в Лозынине?» — сам себя спрашивает поэт.

Не только Полонский черпал вдохновения в этих местах, но и Михаил Салтыков-Щедрин, который родился в родовом поместье Спас-Угол. По словам самого писателя, усадьба не отличалась ни красотой, ни удобствами: «Господский дом был трехэтажный, просторный и теплый. В нижнем этаже, каменном, помещались мастерские, кладовые и некоторые дворовые семьи; остальные два этажа занимала господская семья и комнатная прислуга, которой было множество. Кроме того, было несколько флигелей, в которых помещались застольная, приказчик, ключник, кучера, садовники и другая прислуга, которая в горницах не служила. При доме был разбит большой сад, вдоль и поперек разделенный дорожками на равные куртинки, в которых были насажены вишневые деревья. Дорожки были окаймлены кустами мелкой сирени и цветочными рабатками, наполненным большим количеством роз, из которых гнали воду и варили варенье». В старинном парке усадьбы Спас-Угол под тенью деревьев варенье варилось непременно под надзором Ольги Михайловны, – матери писателя – которая забрала в свои руки все хозяйственные дела, отстранив от них мужа. А Евграф Васильевич, запершись в своем кабинете, посвятил все свое время занятиям религиозной мистикой и мало выходил «в свет». Однако сохранились некоторые письма Салтыкова, адресованные Семену Корсакову, усадьба которого находилась в сельце Тарусово.

Семен Николаевич со своей супругой Софьей Николаевной жили в Петербурге и различных имениях, но по состоянию здоровья жены врачи рекомендуют переехать в Подмосковье. «Купили мы Тарусово и смотрели на него всегда, как на посланное Богом» — писал в своих воспоминаниях С.Н.Корсаков. И потекла их новая усадебная жизнь: воспитывали детей, каждый день гуляли всей семьей по окрестностям, ходили в лес за грибами, орехами и ягодами.

«Помню лето… после свадьбы Веры – писала одна из дочерей Корсаковых Наталья – Это было последнее блестящее лето идеального счастья для Тарусова. Помню Мишины хоры, когда великий Тиролец и великий Жуир собирал около себя свою труппу и пелись цыганские песни так весело, бойко, а голос его звучный так и заливался… Хороводы и картины мелькают в глазах. Помню этот блестящий хоровод и этого парня в красной рубашке и бархатных шароварах…».

Любимым развлечением у Корсаковых была верховая езда, поэтому детей учили сидеть в седле с юных лет. Когда дочери выросли, им сшили нарядные амазонки, и все вместе стали устраивать веселые кавалькады по окрестностям Тарусова. Наталья Корсакова писала своему брату Михаилу в 1854 году: «…с приездом братьев и Лавровых, здесь, вероятно, снова начнутся кавалькады, нас опять много наберется. Помнишь, как мы славно ездили с тобой в прошлое лето… Как весело было тогда. Тогда еще и папенька милый был с нами и радовался, глядя на нас…». Гостей принимали часто, а некоторые семьи даже жили месяцами: Мордвиновы, Бибиковы, Евреиновы, Вяземские, Оболенские, граф Толстой…
Нередко Корсаковы и сами ездили в гости, например, в Ново-Никольское к Савеловым. Там всегда было очень весело, часто устраивался театр, балы с маскарадами, танцами и жмурками. Летом дети объедались в саду клубникой, лакомились ананасами, абрикосами, персиками и виноградом из оранжерей. В хорошую погоду Корсаковы и Савеловы выезжали пить чай на лугу у Глинок, тогда к ним присоединялись и Гарднеры. Вслед за господами приезжали телеги с разными приборами, лавками, столами и самоваром. Ели мороженое, арбузы, апельсины, пили чай, собирали землянику на лугу и зажигали большие костры…

Упомянутая фамилия Гарднер совершенно справедливо ассоциируется с изысканными изделиями «гарднеровского фарфора». Это производство зародилось в Вербилках еще в середине XVIII столетия, а концу XIX века семья Гарднеров уже обрусела и владела усадьбой, хозяйкой которой была Елизавета Николаевна.

В усадебном доме, расположенном на самом берегу реки Дубны, каким-то удивительным образом соединялись многочисленные пристройки различного характера. Кухня, буфетная, кладовые помещались в кирпичном цокольном этаже, над которым была жилая деревянная надстройка. Там могли помещаться столовая, бильярдная, библиотека и гостиные. Целый этаж был предназначен для приезжающих родственников и друзей, причем каждому гостю предоставлялась отдельная комната. Дом был построен в русском стиле. Центральная часть фасада была богато украшена резьбой, а со двора у входа в дом стояло крыльцо с шатровым завершением в духе древнерусских теремов.

Лев Зилов, внук Елизаветы Николаевны, описал множество любопытных мелочей, окружавших семью в то время: «Розовые с клевером обои и запах мыла фабрики Бодло… Широкий стол под скатертью с кистями… И томный вальс часы играют под стеклом… Бенедектин, ром и безе в буфете… И, конечно, множество фарфоровых игрушек, изображавших то японца, то индейца, то турка, в которых так любили играть дети, выдумывая на ходу сюжет действия. И в окружении всего этого – старомодно-ностальгическое: «за чаем с кэксами припоминали лето…».

В 1880 году Елизавета Гарднер приобрела живописное имение в сельце Корешеве на реке Дубне и начала строительство нового дома с мезонином, в который она переехала после продажи фабрики в 1892 году. Хозяйка усадьбы была очень гостеприимным человеком, а в доме собирался широкий круг друзей и знакомых, среди которых были известные московские музыканты. Сложился даже домашний струнный квартет из двух скрипок, альта и виолончели, а Елизавета Николаевна, вероятно, аккомпанировала на фортепиано. В уютной гостиной звучала скрипка Страдивари, принадлежавшая Карлу Бабушке, близкому другу Е.Н.Гарднер, которого по-домашнему звали «дядя Тук».

«Господа, поедемте к вечерне, как раз к началу приедем», — предложил кто-то вдруг, и уже двое побежали за веслами. Через некоторое время мы уже ехали вверх по реке… Разговор между тем оживился, стали рассказывать разные воспоминания, случаи из жизни. Барышни восхищались заходом солнца, кавалеры поддакивали им. Я сидел на заднем носу в глазах всего общества. «Что же Вы ничего, Левушка, не скажете, сидите, точно Манфред какой-нибудь» — сказала мне одна из барышень. – «Расскажите что-нибудь, неужели уж так ничего и нет у вас интересного…» — так Лев Зилов описал один из моментов корешевских дней.

Но уже во второй половине XIX столетия русская дворянская усадьба начинает вырождаться. Крестьянская реформа 1861 года оказалась разрушительной для многих дворянских гнезд, которые совсем вскоре стали выкупаться представителями нового капиталистического класса – купцами и предпринимателями. Это явление нашло отражение и в искусстве: пьеса Антона Чехова «Вишневый Сад» или известная картина Василия Максимова «Все в прошлом» являются яркими примерами этих изменений.

В конце XIX – начале XX века летние дачи становятся доступными и для среднего класса, а также для семей священников. Хотя для сельских священников это были дома, в которых семья жила постоянно, но летом, когда съезжались многочисленные родственники и гости, жизнь здесь кипела.

Таким островком летней жизни в начале ХХ столетия было село Воскресенское на Хотче, в котором для гостей были всегда распахнуты двери дома священника Ильи Плетнева. Его супруга, Мария Васильевна, получила блестящее воспитание и образование: она с отличием окончила Царскосельское училище девиц духовного происхождения, свободно говорила на французском языке, обладала хорошим голосом и прекрасно играла на рояле. Кроме того, безупречно вела крестьянское хозяйство. Она много читала и выписывала журналы «Нива», «Живописное обозрение», «Русский паломник», «Вокруг света».

Мария Васильевна сгруппировала вокруг своего гостеприимного дома сельскую интеллигенцию, а проездом из Москвы в свое имение в Калязинском уезде останавливалась у Плетневых знаменитая актриса Мария Ермолова. А в доме отца Марии Плетневой Василия Белюстина, служившего священником в храме Архангела Михаила в Талдоме, гостил художник-передвижник Илларион Прянишников, который за гостеприимство написал портреты хозяев хлебосольного дома.
Неподалеку от дома Плетневых проживал помещик Николай Александрович Винстер, а возле деревни Бакшеиха располагалось родовое имение Филата Филатовича Вонсяцкого, у которого, между прочим, часто бывал в гостях воронежский губернатор. Соседи запросто ездили друг к другу в гости не только на званые чаи, но и на партию игры в крокет, о котором Дмитрий Лихачев сказал, что им «был полон девятнадцатый век». Этой увлекательной игрой в России «заразились» в 1860-е годы и постепенно крокет становится непременным атрибутом светской жизни, а в усадьбах стали устраивать крокетные площадки. Не были исключением и Талдомские дачи: сохранилась старинная фотография, на которой запечатлены упомянутые выше герои за игрой в крокет. Снимок был сделан в 1916 году, всего лишь за год до революционных событий, которые стали началом смертельной агонии русской усадебной жизни…

Сергей Балашов,
зам.директора по науке Талдомского историко-литературного музея.